Сайт Екатерины Польгуевой  
  Биография За секунду до взрыва На бегу На той и этой стороне  
 
За секунду до взрываИз школьных тетрадей
(1984-1990)
Начала и концы
(1990-2000)
Двухтысячные
(2000-2010)
На бегу
(2010-2018)
На той и этой стороне
(2019-2020)


Переводы с сербскогоРассказикиВозвращение14 октября. Дни рожденияМомо Капор и леденцовый петух ЯнычарыИншаллаПуговицаМарина…Видео

Екатерина Польгуева. Рассказики

Янычары

Если бы 10-летнего сербского мальчика Байо Ненадича из высокогорного боснийского села Соколовичи году этак в 1515 или что-то около того не забрали в янычары – от родной матери, насильно изменив его веру, его имя, его будущее и судьбу, то что бы было? Какова была бы эта судьба? Ну, скорее всего, он остался бы обычным сельским парнем: женился бы, когда пришел срок, родил детей – и умер. И вспоминали бы Байо Ненадича из Соколовичей только дети, внуки и правнуки – а потом совсем забыли. А может, и вообще бы умер в детстве или ранней юности от бедности и болезней. Как многие и многие другие.

И никогда не появился бы великий флотоводец (ну, не по Дрине же флот водить – при всем уважении к этой реке) и великий визирь (что-то типа премьер-министра по нынешним понятиям) одной из величайших в то время мировых империй – Османской: Мехмед-паша Соколович. И вишеградского Моста на Дрине не было бы – то есть какие-то мосты, конечно же, были бы, может, даже и в Вишеграде – но не Мост! И – о Боже – пришло вдруг в голову: «Моста на Дрине»1 Иво Андрича тоже не было бы.

Но когда голова десятилетнего Байо, увозимого в янычары, торчала из корзины, когда его детские глаза последний раз оглядывали родные просторы (последний, потому что в следующий раз это будут глаза уже совсем другого человека), вероятность того, что он станет великим флотоводцем и визирем, а также – что еще более чудесно – заняв высокий пост, пристроит свою сербскую родню – была мала чрезвычайно.

Судьба готовила ему участь забыть и родню, и родину – стать бойцом-головорезом, который при необходимости и этой родне бестрепетно головы порежет. Собственно, подавляющее большинство мальчиков, как и он, болтавшихся в тот день во вьючных корзинах, таковыми и стали.

И, в конце концов, если тут сработала такая мизерная вероятность, то, может быть, останься он сербом Байо Ненадичем, его бы тоже ждала судьба необыкновенная. Может быть, он стал бы великим юнаком или великим поэтом, прославившим не Османскую империю, захватившую его родину, а свой народ. И был бы некий иной роман Иво Андрича, содержание которого мы не можем себе даже вообразить.

Но все было, как было. Потому что так вот устроено: заранее не предугадаешь, а после – не переиначишь. Кем станет малыш, увезенный из российской глубинки за океан: ученым, олимпийским чемпионом, просто хорошим человеком – или закомплексованным забитым неудачником, или не станет никем, будучи в буквальном смысле забит на смерть теми, кто назвал себя его родителями? А может, станет и янычаром нынешних времен, забыв свою историческую родину, бывшую к нему такой неласковой, никогда не зная своих кровных родителей, своих братьев и сестер. И будет с азартом выслеживать в перекрестье прицела нужные «квадраты».

Кем он станет, если останется здесь? Завтрашним уголовником, спившимся бомжом? А может, добропорядочным отцом семейства с кучей детишек или великим флотоводцем (если к тому времени у России еще останется флот)? В случае, если дойдет до прицелов и «нужных квадратов», янычаром он, конечно, не станет. А предателем? Кто знает. Да, собственно, никто. Можно, конечно, высчитывать проценты и вероятности, но проценты – это проценты. А Мост на Дрине – это мост на Дрине. Он – один-единственный. Во всех смыслах. Как и Мехмед-паша Соколович: ну-ка, с ходу вспомните другого такого бывшего серба, увезенного в янычары. Да и не с ходу.

Но ни один народ, если он еще жив, если у него есть будущее, не смирится с тем, что детей его забирают в янычары. И ни один народ, если он жив, если у него есть будущее, не должен мириться с тем, что дети этого народа оказались брошенными и никому не нужными. В общем, будущее не узришь, прошлое не переделаешь, но у нас еще осталось и настоящее. Или тоже уже не осталось?


* * *


В тот ноябрьский день к левому берегу реки подошел длинный караван навьюченных лошадей и остановился на ночлег. Янычарский ага в сопровождении вооруженной охраны возвращался в Стамбул из похода по селам восточной Боснии, где он набирал христианских детей, подлежащих отправке в Турцию для пополнения армии янычар.

Вот уже шесть лет прошло со времени последнего сбора этой дани кровью, и потому на этот раз выбор был богат и лёгок; янычары без труда набрали нужное количество здоровых, развитых и красивых мальчиков от десяти до пятнадцати лет, хотя многие родители и прятали детей в лесах, учили прикидываться малоумными или хромыми, одевали в лохмотья и вымазывали в грязи, только бы увернуться от глаз янычарского аги. Некоторые действительно калечили своих детей, отрубая им по пальцу на руке.

Отобранных детей увозил длинный караван низкорослых боснийских лошадей.

Две переметные корзины для перевозки фруктов покачивались на боках, и в каждой корзине помещалось по одному мальчику вместе с тощим узелком и караваем хлеба – последним приветом отчего дома. Из мерно колыхавшихся корзин, слегка поскрипывающих на ходу, выглядывали свежие и перепуганные лица похищенных детей. Одни через лошадиные крупы вглядывались, притихнув, в родные дали, другие ели, глотая вперемешку с кусками хлеба слезы, а третьи спали, приклонив голову к седлу.

На некотором расстоянии от замыкающих караван лошадей беспорядочной, задыхающейся толпой шли родители и родственники детей, увозимых затем, чтобы на чужбине, обрезанные и обращенные в мусульманство, они навсегда позабыли свою веру, свой край и всю жизнь служили Турецкой империи в янычарских отрядах, а может, на каких-нибудь и более высоких должностях. В большинстве это были женщины – матери, бабки и сестры отобранных мальчиков. Когда женщины приближались слишком близко, верховые охранники с гиканьем и свистом врезались в толпу и разгоняли ее ударами хлыстов. Женщины разбегались и прятались в лесу у дороги, но вскоре снова собирались и тянулись за караваном, стараясь полными слез глазами еще раз увидеть над корзиной голову отнятого ребенка. Особенно упорны и неотступны были матери. Они неслись, не разбирая дороги, косматые, растерзанные, обезумевшие, причитали и приговаривали, как над покойником, голосили, как невменяемые, а многие выли, подобно роженицам, и, слепые от слез, лезли прямо под плети конвойных, и в ответ на каждый удар исступленно твердили: «Куда вы его везете? Куда вы его уводите от меня?» Некоторые пытались дозваться своего сына и в двух словах послать ему последний наказ, последнее напутствие перед разлукой:
– Раде, сыночек мой, не забывай свою мать…
– Илия, Илия, Илия! – непрестанно выкрикивала одна женщина, безумным взглядом отыскивая вдали столь хорошо знакомую, дорогую голову сына, словно хотела заставить его затвердить это имя, которое через какие-нибудь несколько дней будет отнято у него навсегда.

Но путь долог, земля тверда, и тело слабо, а султановы слуги жестоки и безжалостны. Мало-помалу измученные, гонимые ударами женщины, выбившись из сил, одна за другой отставали от каравана, поняв всю тщету своих усилий. У вышеградского парома отступились и самые упорные, так как на паром не пускали, а иначе переправиться через реку было нельзя. Здесь они могли без помех сидеть и плакать, потому что больше их никто не гнал. Окаменев, не чувствуя ни холода, ни голода, ни жажды, они ждали, пока на другом берегу реки еще раз не появится растянутая вереница вьючных лошадей и верховых, уходившая в сторону Дубруна, и в ней в последний раз не мелькнет образ родного дитяти, навсегда исчезающий из глаз.

В тот ноябрьский день в одной из многочисленных переметных корзин безмолвно сидел черноволосый мальчик лет десяти из высокогорного села Соколовичи и сухими глазами смотрел вокруг. Сжимая в своей зазябшей, покрасневшей руке маленький кривой нож, он рассеянно строгал обод своей переметной корзины, но в то же время озирался вокруг. Он запомнил скалистый берег, поросший редкими, оголившимися, уныло-серыми ракитами, безобразного паромщика и ветхую, продуваемую «сквозняками, оплетенную паутиной мельницу, в которой им пришлось заночевать в ожидании, пока все переправятся через мутную Дрину, оглашаемую карканьем ворон. И как физическую боль где-то в нем самом, черным острием по временам пронзавшую на мгновение его грудь, разнимая ее пополам, вынес он воспоминание об этом месте, где кончалась дорога и где щемящее чувство тоски и безысходности как бы сгущалось и оседало на каменистых берегах реки, переправа через которую трудна, дорога и рискованна. В этой обнаженно-болезненной точке неимущего и скудного горного края нищета и убожество проявлялись во всей своей неприкрытой очевидности, и человек, остановленный непреодолимым превосходством стихии, посрамленный в своей немощи, должен был убедиться воочию в собственной и всеобщей беспомощности и отсталости.

Все это отозвалось в нем ощущением почти физической муки, которое осталось в мальчике с того ноябрьского дня и никогда впоследствии его совсем не покидало, хотя вскоре его судьба переменилась, так же, как изменились его вера, имя и отечество.

Что было дальше с тем мальчиком из переметной корзины, повествуют истории на всех языках, и в широком мире знают об этом больше, чем у нас. Со временем он, молодой и храбрый, стал хранителем оружия при дворе султана, а потом адмиралом флота, капудан-пашой и, наконец, царским зятем, полководцем и государственным деятелем, известным во всем мире Мехмед-пашой Соколи, который на трех континентах вел почти всегда победоносные войны, расширил границы Турецкой империи, обезопасил их извне и мудрым правлением укрепил изнутри. За шестьдесят с небольшим лет своей деятельности Мехмед-паша служил при дворе трех султанов и, вкусив и в радости и в горе то, что дано изведать редким избранным, вознесся на невиданные вершины могущества и власти, на которых мало кто, достигнув их, мог удержаться. Этот человек, как бы вновь рожденный на чужбине, куда мы даже мысленно не можем последовать за ним, должен был забыть все, что он оставил в том краю, откуда некогда его увезли. Забыл он, несомненно, и переправу через Дрину у Вышеграда, пустынный берег и путников, дрожащих от стужи и неизвестности, громоздкий, источенный червями паром, страшного паромщика и крики голодных ворон над мутной водой. Но ощущение физической боли, вызванное всеми теми впечатлениями, никогда его не покидало. Наоборот, с го-дами, к старости, оно все чаще напоминало о себе знакомой с детства болью, столь отличной от всех прочих телесных страданий и недугов, припасенных ему жизнью под конец: черное острие пронзало его грудь, рассекая ее пополам. Закрыв глаза, визирь тогда покорно ждал, когда минует черная пронзающая мука и боль утихнет. В одно из таких мгновений ему пришла в голову мысль, что он бы мог избавиться от страшной муки, навсегда разделавшись с паромом на далекой Дрине, воплощением бедствий и мрака, если бы перекинул мост над злой рекой, соединив крутые ее берега и концы разорванной дороги и прочными узами связав навсегда с Востоком Боснию – край, откуда он происходил, с краем, где он теперь жил. Так в этот миг визирю первому сквозь смеженные веки представился четкий и стройный силуэт большого каменного моста, который должен был быть здесь возведен.

В тот же год по приказу визиря и на его деньги было начато строительство большого моста на Дрине. Оно продолжалось пять лег. Эти годы должны были составить необычайно важную и бурную эпоху в жизни города и всей округи, полную переменами и событиями разного значения. Но, как это ни странно, город, столетиями помнивший и пересказывавший разные ничтожные события, в том числе и некоторые, отдаленно связанные с возведением моста, сохранил в своей памяти совсем немного подробностей о самих работах на строительстве дринского моста.

Народ запоминает и пересказывает все то, что может осознать, и то, что можно превратить в легенду. Все остальное бесследно проходит мимо, не задевая его воображения и оставляя безучастным, как отвлеченные явления природы. Мучительное и многолетнее строительство дринского моста было для народа чужой печалью и чужой казной. И только после того, как мост – плод напряженных усилий – воочию повис над рекой, народ стал вспоминать подробности возведения этого прекрасного и прочного творения из камня и его реальную историю разукрашивать фантастическим вымыслом, в чем он был большой искусник и что так надолго запоминал .

Иво Андрич. «Мост на Дрине» (фрагмент). Перевод Татьяны Вирты.


25.12.2012


1. «Мост на Дрине» – исторический роман югославского писателя Иво Андрича. В 1961 году за создание этого произведения автор был удостоен Нобелевской премии в области литературы.


Следующая страница: Иншалла


      • Главная   • Рассказики   • Янычары   
 
  Биография
Библиография
Видео c Катей
Воспоминания о Кате
Проза:
За секунду до взрыва
Рассказики
Эссе
Журналистика
Поэзия:
Из школьных тетрадей
Начала и концы
Двухтысячные
На бегу
На той и этой стороне
Переводы с сербского
Cписки стихотворений:
По сборникам
По дате
По алфавиту
По первой строке
 
 
© Фонд Екатерины Польгуевой, 2020



о проекте
карта сайта

Facebook  Вконтакте