Сайт Екатерины Польгуевой  
  Биография За секунду до взрыва На бегу На той и этой стороне  
 
За секунду до взрываИз школьных тетрадей
(1984-1990)
Начала и концы
(1990-2000)
Двухтысячные
(2000-2010)
На бегу
(2010-2018)
На той и этой стороне
(2019-2020)


Переводы с сербскогоРассказикиВозвращение14 октября. Дни рожденияМомо Капор и леденцовый петух ЯнычарыИншаллаПуговицаМарина…Видео

Екатерина Польгуева. Рассказики

Возвращение

В мае 1944-го 8-летняя Люся должна была окончить первый класс. Но в школу она не ходила уже несколько месяцев – как уехали они из Бугуруслана (еще в феврале или марте), так и не ходила. Из Оренбуржья на Северный Кавказ они с мамой добирались долго. Потому что немцев еще не так чтобы очень далеко отогнали от Кавказа – вот и пришлось через Среднюю Азию ехать.

В Махачкалу плыли на колесном пароходике «Коллонтай»: из Красноводска в Баку, а там уж и в Махачкалу. Попали в шторм, Люсе было страшно и грустно, и почему-то очень хотелось белую булочку с какао. А это все равно что захотеть Луну с неба. Даже удивительно, что она не забыла, какое оно вкусное – это какао. А вот свою родную Москву Люся почти совсем не помнила. Когда на долгом пути в Махачкалу оказались в каком-то большом городе (очевидно, в Ташкенте) и Люся увидела трамвай из двух вагонов, она разочаровано протянула:
– Ну-у-у, в Москве не такие трамваи, у нас они длинные-длинные, как поезда.

Люсина мама стала убеждать ее, что и в Москве такие же – разве что иногда и три вагона бывает. Люся поверила, конечно, ведь мама всегда говорила ей правду. Но все-таки длинные-длинные московские трамваи так и стояли у нее перед глазами, как настоящие.


Москву Люся вместе с мамой покинула 24 июня 1941-го. Сели на поезд – и в Северный Казахстан. Нет, не в эвакуацию, а в экспедицию. Родители у Люси – геофизики, занимаются сейсморазведкой, нефть ищут – ездят по всей стране. Папа уехал в командировку еще за неделю до войны. А мама как раз собиралась – и дочку решила взять с собой. В воскресенье, 22 июня, она вместе со своей мамой, Люсиной бабушкой (Люся звала ее Бабуся), как раз стирали белье перед отъездом. Радио в доме не работало. (Окраинное Богородское – московский район, где частная застройка просуществовала до середины 50-х, вот и Люсина семья, а также семейство ее дяди – маминого брата – обитали в своем доме, точнее – в бабусином.)

Люся со своей старшей подружкой пошла гулять. Погода стояла хорошая, солнечная, а еще вчера было дождливо и холодно. Подружка решила зайти к себе домой, за куклой. Люся осталась ждать ее в садике. Садик был весь в клумбах и цветах – так красиво! В отличие от московских трамваев и много другого, это утро и эти клумбы Люся запомнила хорошо.

Но подружки все не было и не было – очень долго. Даже скучно стало. «Забыла она про меня, что ли, – сердилась Люся. – Думает, наверное, раз я маленькая, можно вот так бросить». И тут подружка вышла. Почему-то без куклы.
– Знаешь, что? Ты иди лучше домой, не будем сегодня играть. Сейчас по радио Молотов выступал, сказал, что война началась. Немцы на нас напали.

Люся очень испугалась – она вообще была робкая и боязливая. Домой прибежала в слезах:
– Мама, бабуся, война, война! Немцы напали!
– Война? Ну, может, это ошибка какая, может, просто предупреждение. Не надо бояться и плакать, – стала утешать внучку бабуся.
Мама куда-то ушла. Потом вернулась, сказала – и правда война.


Через день, вечером, они с мамой уехали на восток, куда собирались и до войны. Люся опять очень боялась, особенно потому, что в поезде было затемнение. Ехал поезд долго – и чем дальше от Москвы, тем больше Люся успокаивалась. Затемнение сняли, за окошком было лето, и ребятишки махали вслед поезду ладошками. Люся гордилась: она в поезде, а они – нет.

И все-таки почему же так вышло, что поезд она запомнила, и тот воскресный день 22 июня 1941 года – запомнила, и какао, которое пила-то один раз в жизни – тоже, а про трамваи и столько всего еще, что знала и любила дома, в Москве, – почти забыла?


Люся старалась вспомнить все-все и даже вспоминала, но никогда точно не знала: правда это или придумка. Здесь, в Ленинкенте (в Махачкале они надолго не задержались, потому что геологическая партия родителей размещалась именно в Ленинкенте), они с мамой очень часто разговаривали про Москву. Чаще, чем в казахстанском Петропавловске, оренбургском Бугуруслане и других городах, городках и селах, которые Люся запомнила не очень хорошо.

И понятно – почему чаще. Конечно, война еще не кончилась, но Победа все приближалась и приближалась, а значит – и долгожданное возвращение домой. А еще они завидовали папе, который по делам (и уже не в первый раз) в Москву и отправился. Ну и всегда ждали, когда по радио зазвучит их самая любимая песня, ее исполняла женщина. Люся не запомнила имени певицы, но и через много лет говорила, что ее исполнение было самое лучшее:


Я по свету немало хаживал,
Жил в землянке, в окопах, в тайге,
Похоронен был дважды заживо,
Знал разлуку, любил в тоске.
Но Москвою привык я гордиться
И везде повторял я слова:
Дорогая моя столица,
Золотая моя Москва!

Я люблю подмосковные рощи
И мосты над твоею рекой,
Я люблю твою Красную площадь
И кремлёвских курантов бой.

В городах и далёких станицах
О тебе не умолкнет молва,
Дорогая моя столица,
Золотая моя Москва!

Мы запомним суровую осень,
Скрежет танков и отблеск штыков,
И в веках будут жить двадцать восемь
Самых храбрых твоих сынов.

И врагу никогда не добиться,
Чтоб склонилась твоя голова,
Дорогая моя столица,
Золотая моя Москва!

Авторы слов — Марк Лисянский и Сергей Агранян.
Композитор — Исаак Дунаевский.
Первая исполнительница - Зоя Рождественская.


Люсе было немного непонятно, как это он был похоронен, а потом опять «заживал»? Царапины и синяки – те, конечно, заживают. Но если уже «похоронен»? Но потом она узнала, что и похоронки бывают неправильные. Принесли на человека похоронку – а он живой оказался! И перестала удивляться, даже наоборот, обрадовалась, что и смерть не такая уж бесповоротная. Тем более все остальное было совершенно понятно: и про 28 героев-панфиловцев, и про Красную площадь и куранты. Эх, увидеть бы и площадь, и куранты поскорее, услышать бы!

Что касается школы, то с ней у Люси как-то с самого начала не заладилось. Она даже не знала – нравится ей в нее ходить или нет. Пошла-то поначалу с удовольствием, хотя ей тогда даже семи лет не исполнилось, а принимали в 1-й класс в восемь! Но потом, в Петропавловске… Школа была так далеко от дома – и такие морозы после Нового года стояли. Читала она лучше всех в классе, но вот как-то не заладилось.

А жили они в квартире, где у хозяев тоже была маленькая девочка, даже меньше Люси, так что еще не училась. Им так весело было друг с дружкой играть! Она как-то и посоветовала Люсе: «А ты сегодня не иди». И Люся не пошла: сегодня не пошла, потом завтра, потом послезавтра... Только вот маме ничего не говорила – боялась, хотя мама на нее никогда в жизни даже голос не повысила.

Конечно, мама все равно узнала. Пришли девочки-одноклассницы узнать, что же Люся не появляется на занятиях, ну и…
– Мне семь лет, в школу ходить не обязательно, – сказала Люся и девочкам, и маме. Девочки, правда, поуговаривали: мол, жалко, что не будешь учиться, ведь ты так хорошо читаешь! А мама ни уговаривать, ни – тем более – ругаться не стала. Поняла: значит, дочка еще мала, тяжело ей учиться.


Осенью она снова пошла в первый класс, в какой-то деревне рядом в Петропавловском, где они тогда жили (родители выехали на полевые работы – в смысле, нефть искали, а не урожай убирали). Ну и естественно: «Ах, как ты хорошо читаешь, какая ты молодец!». Тем более другие в классе читать вообще не умели. Своей соседке по парте – и как Люся считала, подружке – она как-то рассказала про свою неудачную школьную эпопею. И вот, когда учительница в очередной раз похвалила Люсю за чтение, эта самая подружка не выдержала:
– Ха! Конечно, она хорошо читает, она ведь уже второй раз в первом классе учится, она же второгодница!

Люся не обиделась, нет, хотя была потрясена таким предательством и завистью. В том, что девочка сделала это из зависти, сомнений у нее не было.

О той сельской школе ей запомнилась еще одна история – как во время ответа ее донимала муха, и Люся вдруг ловко (при том, что особо ловкой никогда не была) поймала ее. Все очень восхищались ее ловкостью, но никто не завидовал. Вскоре они уехали в Бугуруслан, и Люся ходила уже в тамошнюю школу. Но недолго, потому что уехали снова.


В Ленинкенте школы не было. Точнее, была, но только кумыкская, потому что жили в ауле кумыки, а русские геологи были временные. Но учиться на кумыкском языке Люся, естественно, не могла, а здешние ребятишки – ее ровесники не понимали по-русски.

Она еще не знала, что на самом деле очень способная и старательная; понятия не имела, что, вернувшись в Москву, будет учиться почти на одни пятерки и закончит школу с серебряной медалью. И поэтому такая вольная бесшкольная жизнь ее вполне устраивала. Еще с одной русской («геологической») девчонкой она лазила по бурстанкам, знала «по голосам» все тутошние «сейсмички». А когда уставала лазить, читала книжки.

С книжками, правда, был напряг – не достать. Зато одна – большой растрепанный том Пушкина в бордовом переплете – всегда и всюду с ними. Это был мамин Пушкин, она его читала, когда была еще девочкой чуть-чуть постарше Люси – и очень любила. Потому и взяла с собой в командировку, из-за войны растянувшуюся на столько лет. Люся Пушкина тоже очень полюбила: и стихи, и «Евгения Онегина», и «Руслана и Людмилу», конечно, а особенно – «Жениха».


Три дня купеческая дочь
Наташа пропадала;
Она на двор на третью ночь
Без памяти вбежала.
С вопросами отец и мать
К Наташе стали приступать.
Наташа их не слышит,
Дрожит и еле дышит…

А.С. Пушкин. «Жених»


Так что Люся совсем не переживала из-за школы. Переживала мама. Иногда она давала ей решать задачки по математике. Люся решала, сложно, что ли. Тем более у нее были почти настоящие тетрадки, каких ни у кого не было (и, пожалуй, только невозможность похвастаться такими тетрадками из-за непосещения школы немного огорчала ее). Мама шила их из засвеченной фотобумаги, уже не нужной им для работы. И сама разлиновывала: в косую линеечку, в клеточку. Там, где бумага была «фото», писать невозможно, зато на другой стороне – пожалуйста!

И все равно времени на бурстанки и Пушкина оставалось сколько хочешь. А вечером они с мамой слушали песни по репродуктору и вспоминали Москву. И представляли, как вернутся, как подойдут к своему домику. И будет весна или лето, и бабуся обязательно окажется в огородике, и мама спрячется. А Люся подойдет и что-нибудь спросит у бабуси, которая наверняка ее не узнает. Ведь, когда они уезжали, Люся была еще маленькая, и волосы у нее были совсем-совсем короткие. А теперь она большая, а косы отросли – длинные и толстые. (А знаете, как сложно отрастить во время войны волосы? Ведь с недоеда они растут плохо, да и проклятые эти вши!)

Еще чаще они представляли эту картину возвращения в Грозном, куда в конце осени родителей перевели из Ленинкента. В Грозном Люсе понравилось – большой, красивый город. Здесь она впервые в жизни побывала в театре. Их класс, 2 «А», повели на спектакль «Двенадцать месяцев» – и это было самое чудесное зрелище, которое она видела за всю свою жизнь.

Да, Люся наконец пошла в школу – слава богу, во 2-й класс, а не в 1-й: ну это ж позор – три раза, хоть и очень не подолгу, учиться в первом! В администрации школы не знали, что делать с этой девочкой, которая и 1-й класс не закончила, и целую четверть второго пропустила. Вот и решили устроить ей небольшой экзамен. Читала-то она, как уже известно, хорошо, какие-то там задачки тоже решила (недаром же ее мама заставляла). А потом Люсю спросили, сколько будет десять пополам. «Что же такое пополам? Это на два разделить – или на пять? Это пять или два? – мучительно размышляла Люся. Откуда взялось это «на пять», понять невозможно. Наверное, просто перенервничала. – Ладно, скажу на удачу «два».

И сказала, точнее – пробормотала себе под нос, мучительно покраснев. Но во 2-й класс «с испытательным сроком» ее все же приняли. К счастью, испытания прошли успешно.


Дальше вообще было много счастья. Прошла зима, началась весна, дружная и теплая. Люся подружилась с местными ребятами, как-то – уже в апреле – залезла с ними на сарай. Они все спрыгнули, а Люся боится. Не может – и все тут. Страшно. Ребята позвали ее маму. Мама ужасно рассердилась, что дочь у нее такая трусиха. В конце концов Люся все-таки спрыгнула, но мама все равно ее ругала.

Зато, когда Люся забыла про керосинку, мама не сказала ни слова упрека. Уходя по делам, она просила Люсю последить за этой чертовой керосинкой:
– Только не забудь, пожалуйста, я тебя очень прошу!
– Мамочка, ну как я могу забыть? – искреннее изумилась Люся. И убежала гулять. И конечно же, забыла. Начисто. Когда через несколько часов она прибежала домой, мама отскребала черный от копоти потолок их комнаты. И это тоже Люся запомнила на всю жизнь – как ей было безумно стыдно.


9 мая Люсю разбудил безутешный плач женщин за стеной. И еще мама:
– Вставай, вставай, просыпайся. Победа! Война кончилась!
И Люся не пошла в школу. И другие ребята не пошли. И был зеленый, праздничный, счастливый город Грозный, переполненные народом улицы, даже мороженое было!
– Мама, такое счастье, что даже в душе не умещается! Но почему эти женщины плакали? Смеяться же надо!
– К ним с войны не вернутся сыновья. Мужья, братья. Погибли. Вот и получается: праздник, а рядом – горе. Но, знаешь, от счастья тоже, бывает, плачут.
Скоро Люся узнала, что – да, бывает и так.


Из Грозного они уехали дней через десять после Победы. Уехали домой, в Москву. За эти последние дни Люся единственный раз в своей жизни торговала на рынке. Мама отправила ее продавать мамалыгу – на дорогу нужны были деньги. Люся замирала от ужаса. Уж лучше десять раз с сарая прыгнуть. Но что делать, если нужно? И тут Люсе опять привалило счастье.
– Девочка, почем продаешь? – осведомилась решительная тетка. Люся пропищала цену. И тетка купила у нее всю мамалыгу, сколько там ее было! Сразу всю!..


…Дорога до Москвы тоже оказалась небыстрой. Однажды, когда они ехали на поезде мимо городских развалин, взрослые почему-то шепотом говорили: «Сталинград, это Сталинград». И мама сказала Люсе:
– Смотри и запоминай!

Вот она и запомнила. А еще – вот удача! Кто-то оставил в их купе книжку. Люся забралась на верхнюю полку, читала рассказы Зощенко и хохотала до слез, так хохотала, что чуть не свалилась. Особенно смешным был один, про обезьянку. Через несколько лет, когда вышло «постановление по Зощенко», она сильно недоумевала, чего там в этих рассказах можно было вредительского углядеть. А еще через сколько-то там лет, когда перечитала, почему-то уже было не особо смешно. В том числе и про обезьянку.

Телеграммы они не отправляли, хотели сюрприза. А может, и не было такой возможности – отправить телеграмму. В Москве добирались до Богородского на трамвае. Оказалось, у московских трамваев и правда только два вагончика. Потом шли пешком.
– Мама, это уже наша улица, Атарбекова?
– Нет, Люся, еще не наша.
– Мама, это наш дом?
– Ну что ты, и не похож вовсе!
Четыре года назад, когда они уезжали, для Люси все было не так. А для мамы осталось по-прежнему. Или все-таки не совсем?..


Это в Грозном 9 мая было почти лето, а в Москве холодно и дождливо. Люсе даже пришлось надеть старенькое пальтишко. Но все равно, как мечталось когда-то, весна! И бабуся, как они и представляли, копалась в огородике, хоть могла заниматься своими делами в доме или пойти в магазин. Но, стало быть, не могла. Все случилось так, как должно было случиться, как намечтали.

Мама укрылась в сторонке, а Люся подошла к бабусе, которую, как и дом их, как и огородик, не узнала. И опять ей было немного страшно заговорить, но она заговорила, тихонько, почти заикаясь:
– Ска-а-жите, п-п-пожалуйста, где здесь Глебовская улица?
Старушка даже не подняла голову от грядок.
– Скажите, пожалуйста, где здесь Глебовская улица? – спросила Люся погромче.
– Что? – распрямилась бабуся. – Глебовская улица? О, ну это недалеко! Сначала Вам надо пройти прямо…

Люся не слушала. Наверное, от изумления: впервые в жизни ее называли «на Вы», да не кто-нибудь, а собственная бабушка! Ну а скорее всего потому, что не нужна ей была никакая Глебовская улица. А бабуся все объясняла и объясняла. Тогда Люся не выдержала и сказала:
– Бабуся!
– Что-о-о?
И тут из своего укрытия вышла мама.
– Тосенька! – вскрикнула бабуся. И заплакала.


ПС. Потом пройдет много лет, Люся вырастет и тоже станет мамой – моей.
Ленинкент превратится в довольно большой поселок, административно приписанный к Махачкале. Теперь там есть даже гимназия.
Школа, где Люся училась в Грозном, уцелеет в войнах 90-х. Однажды, уже в 2003-м, моя мама увидит ее в репортаже о восстановлении города. Хотя она не помнит ни номера школы, ни улицы, мама убеждена, что это та самая школа!

Любимая песня Люси и ее мамы будет объявлена «официальным гимном» Москвы. Только вот появятся люди, для которых панфиловцы – не герои. То ли потому, что их было не ровно 28, то ли потому, что эти отрицатели мифов не видят подвига в защите Родины.

Ну а том Пушкина, как раз к 200-летию со дня рождения Александра Сергеевича, придется переплести заново, прежний переплет к этому времени окончательно развалится. Но обложка по-прежнему бордовая.


* * *


Маленький огонек метели не замели –
Не справились.
Одинокий дом на краю земли
Затерялся.
Злая вьюга угомонилась,
Испугавшись горячей печки.
Заглянула в окно –
Над книгой склонилась
Девочка.
Даже страницы не шелестели,
А только шептали: «Тише, тише…»
Вдруг девочка вздрогнула – самолет пролетел,
Ей показалось – над самой крышей.
«Мамочка, когда же ты прилетишь?»
Книга падает со стола…
Утро. Будильник трещит.
Надо вставать, я, кажется, проспала.

Мама… В каком она классе училась тогда:
В шестом или в пятом?
Маленький дом на краю земли –
В Москве, в сорок девятом.

13.01.1987, 8 класс


Послевоенные были

Расскажи о чем-нибудь, мамочка,
Хоть по возрасту мне не положено
Слушать сказки. Тусклая лампочка
И учебники кучей брошены.

Расскажи о чем-нибудь, милая,
Мы с тобою одни в целом свете!
Твои послевоенные были
Мне явились из прошлых столетий.

И Москва, просветленная, летняя,
И короткое детское платьице
Той девчонки девятилетней,
Что вернулась из эвакуации.

Школа, бантики, косы распущены.
Все тогда представлялось правдою.
Вы мечтали о светлом будущем
И еще не читали Ахматовой.

Вы счастливою метой отмечены,
Дети послевоенного года?
Бонапарты еще не развенчаны,
Над могилами слезы не пролиты.

Всё случится, чему предназначено,
Вы еще не такое увидите.
А пока многоцветно и празднично
Мир встречает своих победителей.

И Москва, просветленная, летняя,
И короткое детское платьице
Той девчонки девятилетней,
Что вернулась из эвакуации.

2 марта 1988, 9 класс


Зима, 60-й год

Маме

Зима. Гостиница. Тайшет.
За полночь. Гаснут фонари.
А с высоты прошедших лет
Всё проще, что ни говори…

И печь гудит, как паровоз,
И губы обжигает чай.
А все, что сказано – всерьез,
А всё, что было – невзначай.

Ну а судьбы не обмануть,
Ей все по-своему вершить.
Здесь каторжный проложен путь.
Вам свой придется проложить.

А то, что было не со мной,
Я по крупицам унесу
И тоже окажусь зимой
В глухом заснеженном лесу.

И напоследок высплюсь всласть,
Чтоб с вами встретить новый год.
Пусть я тогда не родилась,
Но это все во мне живет.

2 апреля 1988, 9 класс



* * *


А старой школы больше нет,
Но тополя еще остались.
Как изменился белый свет!
Какая странная усталость…

Там, где шоссе – паслась коза.
Ах, что вы, девочки и мальчики!
И золотая стрекоза
Кружилась между одуванчиков.

Ни довоенной детворы,
Ни довоенных огородиков.
Остались с давней той поры
Одни лишь бани Богородские.

Теперь уж тут не отдохнуть –
Над полем новостройки высятся.
Ну, коли детства не вернуть,
Хотя бы по старинке вымыться.

29.05.1988, 9 класс



* * *


В морщинках чье-то время прячется,
Горит чернильными зарубками.
Ах, кто же та десятиклассница
В толпе на почерневшей Трубной,

Где так неумолимо движется
Москва и все ее окрестности?
Пока еще возможно выбраться,
Чтобы не кануть в неизвестности…

И ехать стылыми трамваями,
Сдержав тоску и удивление,
В свои рабочие окраины –
Дворцы печного отопления.

А этот день на сердце выжжется
Словами, пьяными и грубыми.
Пока еще возможно выбраться,
Не быть раздавленной на Трубной.

Пусть никакого нет прозрения,
А только невозможный страх.
Вы разгадаете со временем
Усмешки отсвет на губах
Того попутчика трамвайного,
От вечной скорби не просохшего,
Полуживого, полупьяного
За упокой души усопшего.

Страх все же управляет судьбами –
Мгновение тебе оставлено.
В толпе на почерневшей Трубной
Я не была тогда раздавлена.

5.03.1989, 10 класс


День Победы

Маме


Половина жизни – война,
Половина детства – вразброд…
А какая была весна
В этом городе, в этот год!..

Сколько южной говорливой листвы,
Все надежды – тополиным речам!
Ну и ладно, что не помнишь Москвы,
Пусть является тебе по ночам.

Даже сонная – вприпрыжку и вскачь.
Дети голода и смерти сильней.
Как-то утром разбудил тебя плач,
Безутешный женский плач у дверей.

Что же это? Во дворе голоса.
Репродуктор, грохот музыки, свет…
Синевою взорвались небеса,
Как поверить, что войны больше нет?

И сплетались бирюза и кумач,
И в счастливой суете площадей
Этот женский, этот тягостный плач
Потерялся средь красивых людей.

Новой жизнью набухали сады,
И пластинки истирались до дыр,
И гармошка рассыпала лады,
Обещая всем незыблемый мир.
В южном городе сбывались все сны,
Совершались чудеса наяву.
Никогда уже не будет войны,
Очень скоро ты вернешься в Москву.

Половина жизни – война,
Половина детства – вразброд…
Всеми окнами смеялись дома,
Охраняя белый свет от невзгод.

Ты когда-нибудь приедешь сюда,
Станешь взрослой, помянешь ясный день.
Никакая не накроет беда,
Никакая не опустится тень…

Видно память человеку тесна.
Разве все это случилось со мной?
Город Грозный, сорок пятый, весна,
Безутешный женский плач за стеной…

8.05.2001


22 июня

Ветер остановился, будто припомнил что-то:
Бросил шуршать газетой и шелестеть листвою…
Это уже случалось. Тоже была суббота,
Бледный закат июньский в ночь на двадцать второе.

Кто-то качал ребенка. Чьи-то сплетались руки.
Чья-то беда горчила. Чья-то бурлила радость.
Вечность бредет по кругу – ветер летит по кругу.
Пропасть десятилетий – это такая малость

Ветру – вспорхнул и мимо! Поторопился дальше.
Солнечно над Москвою. Бодро бегут трамваи,
Полднем веселым дышат, жизнью своей вчерашней.
Время переломилось. Люди еще не знают.

Всё еще так, как было, но через миг порвется –
Словно в забытой Книге, всадник вострубит в трубы…
Вниз посмотрел – увидел девочку в Богородском
На невысокой лавке перед цветочной клумбой.

Девочка ждет чего-то, но не того, что будет.
Ветер всё знает точно, но изменить не может.
Вздрогнул: вот так забылся! Мимо проходят люди.
Зашелестел газетой и травой придорожной.

Что-нибудь изменилось? Лишь машины и платья
Нынче других фасонов, а остальное – так же.
Чья-то горчит тревога, чье-то искрится счастье, –
Мир остается прежним. Он ни мудрей, ни старше.

Дети гоняют мячик. Женщина красит губы –
Зеркальце отражает солнечное смятенье.
Девочка на скамейке перед цветочной клумбой.
Люди еще не знают. Новый век, воскресенье…

22.06.2003, воскресенье


Разговор с Белградом

Маме

1.

Белград со мною говорил
Привычным языком молчания.
И ни надежды, ни отчаянья
Не обещал и не дарил,
Коль даже на пределе сил
Дары – обманками данайскими.
Боль не иссякнет, не проси!
Но станет водами дунайскими.

2.

Горчит осенняя листва
За дуновение до тлена.
Мгновенья превращу в слова,
Чтобы остались во вселенной.
Не в камни – те лишь на века –
Водою станут эти строчки.
Бегущая за облака
Вода любые камни точит.
Не славой речь моя жива,
Не прелестью – та канет в прелость.
Я ветром обращу слова,
Чтобы по свету разлетелись
Обрывками прошедших дней,
Белградской яростной кошавой.
Раскалываются державы,
Но воздух памяти сильней.
Изящных смыслов кружева –
Тщета, соблазны и сомненья.
Я в звуки превращу слова,
В шершавые прикосновенья,
В звонки трамваев на кругу,
Дождя пронзающие спицы –
И в завтрашнюю пургу,
Что, может быть, и не случится.

3.

И будут стихи –
Не для Фейсбука, не для бумаги,
Не в тайный дневник
И не в глубины памяти.
Строки первого снега
Исчезнут следами влаги,
Скроются под пеленою
Метельной замети.
И будут стихи –
Не проклятие и не награда.
Рифмы птичьего грая,
Трамвайный посвист –
Гамма привычная
Утреннего Белграда, –
И не стихи,
А обыденной жизни повесть.
Это кафе «Снежана»
В шестидесятых словно,
И ничего,
Что не тогда суждено родиться.
Будут стихи и снег,
Чтоб растаять и выпасть снова,
В землю уйти,
И все же не прекратиться.

27 – 28.11.2018, Белград


Прогулка по Крагуевцу

Ах, какое поутру солнце!
Снег вчерашний сполз почти с крыши.
Верь – не верь, ничто не вернется,
Даже если сам уйдешь выше.

А из церкви перезвон, пенье.
Ледяной воды хлебну в чесме .
Ни надежды, ни обновленья, –
Только горе говорит честно.

Из гимназии сбежать – праздник,
Самый дерзкий и самый детский.
Я по городу брожу праздно.
Праздно – значит «пусто» по-сербски.

Детям что бессмертные души!
Лишь теперь я сделалась взрослой,
Раз никто не спросит: «Катюша,
Я волнуюсь, ты не замерзла?»

29.11.2018, Крагуевац


Следующая страница: 14 октября. Дни рождения


      • Главная   • Рассказики   • Возвращение   
 
  Биография
Библиография
Видео c Катей
Воспоминания о Кате
Проза:
За секунду до взрыва
Рассказики
Эссе
Журналистика
Поэзия:
Из школьных тетрадей
Начала и концы
Двухтысячные
На бегу
На той и этой стороне
Переводы с сербского
Cписки стихотворений:
По сборникам
По дате
По алфавиту
По первой строке
 
 
© Фонд Екатерины Польгуевой, 2020



о проекте
карта сайта

Facebook  Вконтакте